Прэпарацыя

Итальянские каникулы

Medium?1428995023

Саня учится на Калиновке. В РБ закончил ГИУСТ на социального работника, теперь получает диплом в Варшаве. Старше меня года на два, голова большая, с залысинами. Чуть шепелявит, передние зубы то ли выбиты, то ли еще что.

 

Хата однокомнатная, построена, видно, аж при Гомулке. Здесь такую конуру называют кавалеркой: два квадрата кухни, санузел, комната на две кровати. 

Третий час ночи, Изя рыгает в ванне. Саня — хозяин хаты, мы у него остановились на сутки. 

 — Так как ты на Калиновку попал? Тебя ж не отчислили?

  — Ну… я в Колосовском лицее учился. Оттуда всех берут.

 — Дык чо, репрессировали тебя? 

 — Ну, да, — Саня отводит глаза. — БСРМ этот гребаный, все дела. Заставляли вступать, короче.

Фыркаю в стакан с водкой. Ты эту муру полякам рассказывай.

Бледный Изя возвращается из ванной. Че-то он совсем раскис на польских харчах: не узнать дружка. По нашу сторону железного занавеса чарло и водку хлещут ведрами, а Изя отвык. Слабенький стал.

Саня закидывает ворохом дурацких вопросов: про хоккейный чемпионат, про ментов, про пропавшее мясо,  про станцию «Малиновка», про минских проституток… Отвечаю невпопад, вяло отбрехиваюсь. Вести с родины сюда долетают по испорченному телефону, где он только всю эту страшную хуету вычитал? Не в Северной Корее живем.

Саня переключается на Изю:

 — Слушай, ты ж вроде историк?

 — Ага, — Изе плохо. Перепил крашеной польской водки-соплицы.

 — Скажи… — Саня аж весь подался вперед, напрягся. Что он хочет-то? – Скажи, а почему Речь Посполитая развалилась?

Изя начинает что-то загнанно втирать про магнатские группировки.

 — Не, ну там же этот, Понятовский был, да? Любовник Екатерины? Из-за него все?

Откидываюсь на матрас, ржу, вытираю слезы. Бля, какие-то они придурочные, эти калиновцы. То про проституток им расскажи, то про разделы Речи Посполитой. Про блядей еще ладно, но куда нам, гопникам с другой стороны кордона, до высоких материй? У меня с этим Саней общего —  только белорусская ксива — синяя с выдавленным венком. Что там творится у них в головах, фиг пойми. Эмиграция.

Утро. Поездом с Изей едем в Гданьск. Взяли билеты без мест, все раскуплено, кое-как примостились в тамбуре. С нами пара — жлобского вида бритый молодой поляк и худая девка лет 25. У девки на руках какие-то заширы, синеватые пятна. Ляпает дверь толчка, «пшепроше, пшепроше» — кто-то переступает мне через ноги. Прикрываю глаза. Польскую речь я трохи разбираю, но надо напрягаться, вслушиваться. Изя дремлет, подкрутил ноги на железном полу. Достаю из сумки перочинный ножик, украдкой царапаю на дверце слово «Донбасс» — фиг знает, зачем.

Как говорит Изя, на политику полякам плевать. Что на собственную, что на белорусскую, что на украинскую. Так, может, одному проценту и не пофиг. Но все равно, не могу ж я накарябать просто «хуй». Я культурный.

В общем, Изя подбил меня смотаться в Италию на неделю, аж в Тоскану, край самых дорогих курортов. Звучит багато, но жить будем в палатке, как бомжи, где-нибудь на море. Плана нет, денег тоже. Изя нашел какой-то дикий лес на карте, мол, самое то. Наверно, как настоящие белорусы, землянку выроем. Такие вот итальянские каникулы.

Знаю по-итальянски только «бригаде росси» и «бриганте руссе». Не уверен, что этого хватит.

В аэропорту улыбчивая тетка в хаки отобрала штопор и вилку. Злюсь. Через взлетку идем к самолету, мне все в диковинку: кручу головой, разглядываю трап, турбины. Двигатель воет, горизонт заваливается, мимо крыла пролетают далекие польские хаты — уши чуть заложило. А потом ничего интересного — как в автобусе.

Приземлились в Пизе, ночью. Вокруг здания аэропорта  — темень, вдыхаю влажный жирный воздух: курево, горячий асфальт, пот — все вокруг пахнет в сто раз сильнее. Перед входом в аэропорт на газоне распласталась скульптура — мраморный мужик с голой задницей и жабьим довольным лицом замер в позе, как бы это помягче, догги стайл. Первое, что видят гости Пизы — здоровенная каменная жопа с яйцами.

Фу, бля, фу, нахуй. Взваливаем на плечо сумки, идем пешком через город. Надо выбраться к морю, береговая линия километрах в пятнадцати на запад от нас.

Город спит, тянутся спальные районы. Улицы узкие, забиты припаркованными малолитражками и мопедами. Мы в районе новостроек, а дальше, за мостом, должна торчать пизанская башня. Мост впереди облепила молодежь, ревут глушители, парочки обнимаются на бортике — мосты и мостики в обе стороны, фонари. 

Тащимся мимо древней кирпичной стены, сверху свисает мох, лишайники. Задираю голову — над стеной торчит верхушка той самой Пизанской башни: падает, и все не может упасть.

 — Прям как белорусская экономика, — ржет Изя.

К башне еще вернемся. А сейчас в пригород, надо поставить палатку где-нибудь в глухом месте, переночевать. Ремень сумки впивается в майку, обливаюсь потом — жарко.

Спускаемся в тоннель, за перилами ревет автострада — мимо вспышками пролетают «фиаты», ревут мотоциклы — эхо отдается под сводами. В тоннеле тусуются негры — обходим сваленную кучу велосипедов — хозяева настороженно провожают налитыми белками.

 — Оу, макарена, — шепчет Изя. — Смотри, чтоб они нам гоп-стоп не сделали.

 — Это ж Европа, ты че.

Начинается пригород — по обе стороны двухполоски замерли итальянские хаты-виллы, не то коттеджи, не то дачи. Двухполоска тянется километров пять, потом упирается в лес. Где-то за лесом море, но сегодня мы туда фиг дойдем.

О-па, водопроводная колонка, вполне себе совдеповская, с краником. Полощемся, пьем тепловатую воду, льем за шиворот. Фонари вдоль дороги заканчиваются, впереди — темнота. Справа, параллельно шоссе, начинается грунтовка. Табличка с надписью «усчита кавалли», рядом нарисован конь.

 — Пошли. Тут ночью никого.

Туфли барановичского комбината шуршат по итальянскому песку, сзади пыхтит Изя. Пора кидать якорь — но загородные дома все не кончаются, их здесь натыкано, как грибов.

Из темноты впереди выплывает эстакада: под мостом сыро, сверху что-то капает. Изя сверяется с лохматой, распечатанной на принтере картой — лес где-то рядом, но сил уже нет. За мостом торчит вышка ЛЭП, на какой-то поляне. Продираемся через кусты, раскладываем палатку на мокрой траве. В кустах светятся яркие точечки — ого, светляки! Настоящие, как в книжках. Изя дымит белорусским «винстоном», я копошусь в палатке, кое-как устраиваюсь ебалом в сумку. Спать тесновато, рядом кряхтит Изя, распластался.

Утро. Рожа опухла, умыться нечем. Пить охота. Жарко, солнце палит через брезент — в палатке духан. На карачках выползаю из тряпок, лежу в траве. 

За кустами, вдоль обочины, чешут конники — группы по пять-шесть человек. Лениво переговариваются, скалят зубы. Нас вроде не видно из-за веток, но кто их знает. От вышки электролинии провода тянутся дальше в поле. С шоссе нас закрывает живая изгородь и какие-то редкие деревца.  

Изя выгребается следом. Молча жуем давленый, липкий «сникерс». Есть еще килька, но открыть ее нечем, открывашку забрали в аэропорту. Скатываем манатки, распихиваем добро по сумкам. 

Краем глаза замечаю, как к нам с дороги сворачивает мужик на коне.

Из-за леса выезжает конная милиция… — начинает Изя.

 — …становись-ка девки раком, будет репетиция, — подхватываю.

На мужике каска красного цвета, какие-то гейские кожаные сапоги, хлыст. Неуверенно проезжает мимо опоры, подкатывает к нам.

 — Привата, привата, — смотрит на наши шмотки, махает хлыстом в сторону дороги. – Привата.

 — Хуята, вежливо улыбаюсь итальянцу. Тот радостно кивает. Собираем сумки, показываем, что уходим, чапаем в сторону шоссе.

 — Хорошо, что раньше не нашли. Хоть выспались, — бормочет Изя.

Капстрана. Фиг палатку поставишь, вся земля раскуплена. Привата, ага.

Бетонка упирается в шлагбаум. Стрела поднята, туда-сюда шмыгают машины, велосипедисты. По обе стороны от КПП тянется забор из проволоки. Делаем каменные лица, проходим мимо охраны.

Блин, лес ни фига не дикий! Все перегорожено. Охрана в белых рубашках настороженно провожает глазами. Народу здесь много, правда, все налегке. А у меня в сумке скрученная палатка, спальник, килька, шмотки и книжка про Вячеслава Кебича. Набор браконьера, хе-хе.

Заповедник рассечен на клетки асфальтовыми дорогами, шагаем прямо на запад, к морю. Природа напоминает Крым: елки с длинными иглами, эвкалипты, колючие кусты. На обочинах валяются здоровенные шишки, величиной с кулак.

Итальянцы катаются на великах, гуляют, кемарят на лавках вдоль бетонки. В стороне от дороги – стенды с намалеванными зверушками, подписи на итальянском, не разобрать. Настроение бодрое: почти дошли!

Но дорога впереди закрыта щитом: «но энтранце». Для лохов нарисован перечёркнутый человечек, перечеркнутый велосипед, машина. До моря еще километров пять. 

В траве возле щита разлегся дед. Изя пытается к нему доколупаться:

 — Маре? Маре?

 Тот что-то лопочет на вражеском языке. «Инглезе, инглезе», — не отстает Изя.

 — Ит из форбиден то гоу зеа, — выдает дед. Полиглот.

 — Че делать будем? — спрашиваю Изю.

 — Пошли лесом, там машины не ездят. Никто не запалит.

Проламываемся через кусты, солнце жжет сквозь майку, я весь мокрый. Попадаются косули, кабанчики — те секунду-другую смотрят на придурковатых белорусов, потом исчезают в зарослях. Точно, заповедник. Или тут везде по Европе олени бегают?

Идти не сложно, лес — не лес, а так, лесополоса, как в Дражне. Часа через два выходим к бетонному берегу канала — тот стекает в море. Шаркаю туфлями по развалившемуся парапету — под синим зеркалом воды сигают в разные стороны косяки рыб. Далеко впереди уже слышно море.

Полдня мы ходили по этому гребаному лесу. Вот-вот, еще чуть-чуть — из-за очередной елки показывается серый песок, заваленный мусором и топляком. Изя валяется в песке, побросал сумки. Пляж здесь дикий, людей не видно. Морские дары: резиновый хлам, бутылки, гниль, выгоревший пластик — щедро разбросаны по береговой линии.

На голову падает капля. Небо затянуло, весь день стояла припарка — и теперь с моря густой стеной надвигается дождь. Пинками загоняю Изю обратно в лес: торопливо, матерясь, ставим палатку, ныкаем в нее вещи, лезем сами.

Брезент-не брезент, так, синтетика с дырками. Ливень хлещет, затекает в дыры — пол под ногами опасно хлюпает. Давимся банкой тунца — крышка с кольцом, можно так содрать. Съели. Мало. Дождь и не думает кончаться, валит, как в тропиках. Изя тасует размокшие карты, на карачках, грязные, прогоняем партию в дурня. Воды собралось до щиколоток, сумки уже плавают в луже. Консервной банкой черпаю воду, выливаю за порог палатки.

Изя молчит, видит, что я злой, как черт. По воде плывут разлипшиеся карты и кусочки рыбы из банки.

Дождь кончился, земля вокруг размокла, дышит паром. Развешиваем тряпье по веткам, выкручиваем воду из палатки: все мокрое, и европейская валюта, и белорусские паспорта. Идем купаться, песок влажный, море почти горячее, шумит, с грохотом долбается в обрыв. Валяюсь на сыром песке, среди мусора, раскинув руки. В животе урчит, толком ничего не жрали за день. Надо ставить лагерь и пиздовать обратно, мимо постов, мимо итальянцев в рубашках, в супермаркет возле железки. Километров десять в одну сторону.  

Не, лучше завтра. Сил почти не осталось. Пиза подождет.

Изя нашел пластиковую крышку от ведра, придуривается, кидает мне. Над морем шумит винтами вертушка, идет низко, на бреющем. Места здесь красивые, будто какое-нибудь Гоа с глянцевых картинок «Космополитана». Синяя вода, ярко-зеленый лес, белый волнорез из груды мрамора. Вдали над материком топорщатся горы. Красотень. 

***

Понедельник. Шагаем по бетонке в сторону КПП, налегке. Каблуки бодро скребут по асфальту. На мне — камуфляжные штаны белорусской армии, вылинявшая майка торчит из-под ремня. Изя нацепил длинные шорты-трусы. Турысты.

Навстречу рычит мотор — моментально сигаем в кусты, прижимаемся к земле у обочины. Мимо пролетает белый пикап. Земля сырая, влажная, в рот лезут какие-то ветки. Лежим еще минуту-две, потом выгребаемся обратно на шоссе. Изя расцарапал рожу об колючки. Встречных машин много – пробираемся осторожно, прячемся в кюветах. Оба уже грязные, как черти. Машины летают по две-три, на бортах намалевано зеленое дерево в круге. А вот пешеходов совсем нет. Куда ж все делись?

Добрались до КПП. Внимательно приглядываюсь к местности: слева ипподром, нагромождение трибун, а справа — какая-то здоровенная хата, четыре этажа, с розовой штукатуркой. У ограды — машины с красной полосой на борту, карабинеры. Изя пихает в бок, — ого, настоящие бункеры развернуты амбразурами в сторону моря, правда, заросли мхом. Может, еще Муссолини строил?

На КПП к нам приебались. Мужики что-то от нас хотят, не выпускают. «Инглезе, ингелезе», — повторяет Изя. Но английского мужики в форме не знают. На наше счастье с другой стороны КПП тормознули велосипедиста, видно, тоже хотел на море. Молодой хлопец слушает наши базары, потом лезет переводить:

 — Откуда вы? Как вы сюда попали?

  — Мы из Виа-Реджо.

Виа-Реджо — курортный берег километрах в двадцати отсюда. Там самые дорогие курорты Тосканы.

 — Мы по берегу шли, — заливает Изя.

 — Это запрещено. Это невозможно, — мужики лыбятся.

 — Мы уже уходим! Вы нас больше никогда не увидите! Чао!

Велосипедиста тоже развернули назад. Вместе выходим с КПП.

 — Вы студенты? Откуда?  — спрашивает парень.

 — Белоруссия. Между Польшей и Россией страна такая.

Пацан не понимает. Ну ладно.

 — Если они вас там увидят, вы заплатите штраф. По 300 евро. Сюда пускают только в воскресенье, на прогулку.

 — А что здесь?

 — Национальный парк. Птицы. А еще резиденция президента Италии.

Фьють. У нас с Изей отваливается челюсть.

 — Вы знаете, кто такой президент? Это человек в Италии, который следит, чтобы соблюдались законы, — как детям, объясняет парень.

Фффак! Так вот откуда ментовские машины!

 — Мы в Беларуси даже знаем Сильвио Берлускони и Джорджо Наполитано,  — тянет Изя.

 — Ну, эта вилла не собственность Наполитано, а собственность республики. Президента.

 Сажусь на бетон. Так вот на хрена заборы в лесу! И эти патрули на машинах.  

Парень показывает на огромный, нависший над дорогой щит. На нем нарисована летящая утка и какие-то болота. В углу — логотип ЮНЕСКО, дом с колоннами.

 — Ворлд херитидж. Мировое наследие, — говорит хлопчик.

 — Бля, как Беловежская пуща… 

Даже круче — все равно, что у Лукашенко под боком, в Дроздах, палатку поставить. Наверняка резиденций у Наполитано много, и будь он сейчас здесь, в той отштукатуренной розовой вилле с бункерами, нас бы уже давно повесили за яйца. А так — отпустили, пошугали.

Подавленные, плетемся в город.

Покупаем в супермаркете бухла — вино в коробке стоит 1 евро. Устраиваемся на ступенях возле магазина — недалеко от нас подкрутил под себя ноги итальянский бомж. Аккуратный, в темных очках, с длинными седыми патлами, в модных джинсах. Мы с Изей ему явно проигрываем, выглядим партизанами: щетинистые, грязные, с красными обгорелыми лицами. На мне мешком висит армейский камуфляж. Садим вино из картонной банки.

 — Давай табличку поставим. Типа, хелп Донбасс пипл. Может, кто копейку бросит.

Пизанская башня вблизи почему-то напоминает член – она не прямая, а чуть загнута, дугой. Видимо, нижние этажи начали заваливаться, и верхние стали достраивать, чуть смещая центр тяжести. А то она б ебнулась давно.

 — Пошли хоть в музей сходим.

 Изя мотает башкой. Денег у него баксов сто, жадничает.

 — Вот приедешь ты, а тебя все спрашивать будут, чего она покосилась. И что ты скажешь?

 — Ну, бля, грунтовые воды всякие.

Туристов полно — валяются на газоне между собором и башней, в тени высоченных стен: немцы, французы, итальянцы. Иногда из мешанины слов выстреливает русская речь. Жарко. Туристы ходят кругами возле башни, фотографируются в нацистском приветствии, с вытянутой рукой — на фотке получаются, будто поддерживают башню. Десятки зиг одновременно тянутся к пизанской твердыне. Дуче Муссолини был бы доволен.

 — Слава России, — тоже вяло подымаю руку. Фотоаппарата у нас все равно нет, хули там. Садимся на траву.

Недалеко от нас расположились немецкие девочки, перебирают какие-то квитанции, выхаркивают грубую, рубленую речь. Страшные, как пожар: лица плоские и тупые, задницы раздались в брюках. 

 — Когда в Польше рождается некрасивая девочка, ее называют Хельга, — подпездывает Изя. 

Кто-то разлегся загорать на траве. Мужик вывалил из-под ремня толстое красное пузо, задрал майку. Бегают, визжат дети, кидаются игрушечными самолетиками. Парочка возле стены настырно пытается поебаться: парень возится на девушке, шарит рукой под юбкой. Сглатываю, отворачиваюсь — к парочке неторопливо трусит сердитый мент из автомобиля «полиции муниципале», что-то втолковывает — те разнимаются. Негры банчат очками, суют под нос ящики из досок — там свалены солнечные очки. Один прицепился к Изе:

 — Май френд?

 — Ноу, — сурово отвечает Изя. Мол, не брат ты мне, гнида черножопая.

Сидим в кафе, жрем пиццу за 6 евро. В кафешке расселись пары, попивают кофей, чешут по-итальянски. Народ чуть подозрительно косится: мы оборванные, небритые, с опухшими еблами, громко треплем по-русски. 

Белорусский «винстон» у Изи закончился — Изя жадно высматривает бычки, посмолить. Находит длиннющий недокурок, но тот слипся от ночной сырости, не хочет гореть. 

На обратной дороге покупаем в супермаркете пачку чипсов. Безвкусные, как бумага — выкидываю несъеденную пачку в траву возле опоры электролинии, где ночевали. Ждем, пока стемнеет. Если днем полезем через забор заповедника, нас точно спалят.

***

Пакет с бухлом и консервами предательски шуршит. Глотаю слюну, руки мокрые. Лежим у обочины, на стреме. С КПП на дорогу бьют два прожектора, там не пролезть, но метрах в пятидесяти от главного въезда еще одни ворота, конная дорога на ипподром. Свет от фонарей голубой, холодный, шоссе залито синей краской.

Изя лезет первым, сую ему сумку, цепляюсь за проволоку, рывком перебрасываю ноги, спрыгиваю в грязь. Осторожно, пригнувшись, как в штатовских фильмах, крадемся подальше от ворот, к ипподрому. Вилла освещена, горит половина окон, со двора отъезжают машины, рычат моторами на контрольном пункте. В лес, скорей в лес. Там ночью хрен найдут, ни один мент или лесник не сунется.

Глаза привыкают к темноте. Крепче прижимаю пакет с вином, иду следом за Изей, по обочине. Огни все дальше, прячутся за спиной. Изя доволен, начинает что-то бестолково трепать. В лесу какие-то шорохи, копошение. Пару раз бетонку впереди перебегает темное пятно – кабан.

 — Бля! Свет!

Между елок вспыхивает бледная лампа — перпендикулярно дороге. Фонарик?

Кидаемся в сторону. Рядом сбит настил из досок, небольшая площадка со скамейками для туристов. Пинками загоняю Изю под лавку, падаю сам, на противно шуршащий пакет. Глаза заливает потом – от внезапного стрема. Сердце лупит — бах, бах  — неровно, страшно громко. 

Неуверенно бренчит железо — бздрынь, бздрынь. Цепь велосипедная. Велик шуршит колесами все ближе, бледные пятна от фонарика освещают дорогу. Если заловят сейчас, достанут из-под лавки – все, капец. Не отбрешемся. Хер нам кто поверит, что мы придурочные туристы из неизвестной страны. Посадят в местную мусарню, будут вопросы задавать – поток мыслей плещется под черепом.

Бздрынь — велосипед катится мимо, в ту сторону, откуда мы пришли. Рыхлый силуэт навалился на руль, крутит педали. Пронесло.

Кряхтя, вылезаю первым: майка мокрая от пота, всего колотит. Жадно присасываюсь к литрухе вина, даю Изе. Дальше тащимся осторожнее, ловим каждый звук. 

Где-то возле моря, уже перед самым финишем, в лесу начинает страшно орать какой-то кот. Маааау, маааау — разлетается вой. Пизда. Рыси нам не хватало итальянской. От нее даже на дерево фиг залезешь — но мы оба уже одурели от напряжения, от постоянного шухера.

Зато море было на месте все также катало мусор и забрасывало пеной волнорез. Далеко-далеко горело огнями побережье, знаменитые курорты Тосканы, Виареджо и Марина-ди-Пиза. На нашем отрезке берега стояла темень. 

Выдули еще одну банку вина.

Ноги опухли, болят — свешиваю с волнореза в воду. На рейде качает сухогруз, прожектора прыгают по волнам.

Сплю как убитый, завернувшись в советский спальник.

На завтра хлещем вино, валяемся в песке, среди завалов топляка и мусора — с берега фиг кто увидит. Солнце жарит, вырубаюсь, просыпаюсь снова — время будто залипло. Лениво плещусь в теплой воде Адриатики, ползу на берег, снова зарываюсь в песок. Спиртное дает в башку, рожу начинает щипать, сжег, наверное.

Мысли в голове — страшно медленные. Лежу, вспоминаю бывших девочек. Вот, та была сука. А та — блядь. А та — психованная. А у той жопа толстая. 

Один я хороший. Вывод приятно успокаивает, засыпаю.

Изя ебашит кусочком камня по банке с килькой. Килька, запаянная в железо, не сдается. Изя делает дырку — на руки ему брызгает, пузырится оранжевый, спекшийся томатный сок. Как вскрывать дальше, непонятно. Ножа у нас, само собой, нет. Режу крышку маникюрными ножницами, пилю нержавейку. Поддается понемножку. Килька теплая, плавает в соку — жадно хаваем, размазываем по бороде.

Странно, что на пляже совсем нет следов. Дикое место, никто не ходит. Попадаются только цепочки кабаньих дырочек от маленьких копыт и шарики черного дерьма. Над морем гудят вертолеты, то в одну, то в другую сторону.

Утром будит дождь: противные капли подтекают на лицо через клеенку. Выглядываю — небо серое, затянуло. Расталкиваю Изю, собираем манатки: на случай дождя мы присмотрели будку в лесу недалеко, надо только ее вскрыть.

С Изей что-то не то: бьет озноб, рожа бледная. Сгорел на солнце, видно. Пытается надеть рубашку — и стонет, руку поднять не может. Блин.

Волоку барахло на себе, в лес, к будке. Шмотки намокли, тянут к земле — я похож на огромного унылого ежа из детских книжек, волокущего на иголках брезентовый грибок. Или листик. Или яблочко.

Итальянцы построили веранду с видом на море, поставили деревянные столы, накидали мусора. Из земли торчат столбы фонарей, правда, не работающих. Видно, здесь гуляет какая-нибудь местная прокуратура. А может, сам Наполитано, если его сюда привозят. Вилла-то далеко от моря.

Заматываю руку полотенцем, бью локтем в форточку, с хрустом сыплется стекло. Внутри – сортир! Здоровый, метров шесть квадратных. Пол бетонный, но все обшито деревом. Унитаз какой-то богатый, с дыркой спереди — биде, что ли? Я таких и не видел. Раковина, зеркало, никелевый смеситель, стабилизированные трубы. Горячая вода, правда, не идет. Света тоже нет — но и на том спасибо! Смахиваю паутину, устраиваюсь на толчке, развешиваю мокрые вещи. Изя скучает на бетонном полу.

В окошке — стена воды. Дождь и не думает переставать. Перекидываемся с Изей в карты. Делать нечего.

 — А вот ты знаешь, кто такие «лисовчики»? — Изя пытается меня развлечь.

 — Не.

 — Это, типа, белорусское ваффен-СС, только XVII века. Ходили с Лжедмитрием II на Москву, но он им денег не платил. Они на хозрасчете были. Грабили, убивали, хаты жгли, вешали — баб, детишек в основном. Ну и русских тоже били, бывало. У них группенфюрера звали Лисовский, князь какой-то – оттого и название. Наемники, короче. Они там достали всех, в России  — их отправили назад, в Европу. Так они еще и в Тридцатилетней войне поучаствовали. Занимались, правда, тем же самым — жгли и грабили.

 — Тогда все грабили.

 — Не, ну ты прикинь, если это все, что о них дошло — это ж какие там масштабы были!

Изя аж загорелся. Мысли о белорусских эсэсовцах XVII века его страшно возбуждают. Искоса смотрю на дружка: этот и сам бы сжег пару сараев, не поленился.

Упираюсь лбом в раму, смотрю через разбитое стекло в лес. Может, выпить? На душе совсем погано. Сидим с сортире посреди итальянской Беловежской пущи, хлещет ливень, а где-то в лесу бродят мусора-карабинеры, охраняют.    

Партизаны и полиция. Белорусский архетип.

Стираю пыль с зеркала: борода, красное обгорелое лицо, бесцветные прищуренные глаза с дырами зрачков, майка-алкоголичка. Красавец.

Изя стонет, матерится. До спины и брюха не может дотронуться — кожа горячая, медленно краснеет. Через день-два будет слезать лохмотьями. Расстегиваю рюкзак, даю дружку две таблетки анальгина – тот молча глотает, кое-как устраивается на бетонном полу.

Из-под двери подтекает вода, в луже кружатся хвойные иголки. Затыкаю щель полотенцем. Пытаюсь заснуть на очке – неудобно, фиг поспишь сидя. В окошке — кусочек серого неба и елки. Изя ворочается, вздыхает, охает.

Дергаюсь, вскакиваю: через лес пробирается белый «каблук», тускло стреляет ближним светом из-за деревьев. Лихорадочно завешиваю майкой разбитое окно, сквозь шум дождя различаю мотор. Близко. Наша будка чуть в стороне от дороги, но если вылезут проверять, то битое стекло точно запалят. Машина проезжает мимо, мелькают стопы. Поехал к морю, в сторону нашей стоянки. Хорошо, что дождь следы смоет.

Сидим как на иголках, стремаемся. Изя зыркает на часы: вижу, что ему мучительно плохо, хочется орать от боли — но у меня ничего, кроме анальгина, нет. А если аппендицит какой? Придется идти к мусорам, сдаваться…

 — Наверно, следы на проходной нашли. Проверяют лес.

 — Да ну. Там же кони постоянно скачут, ничего не видно.

Ровно через сорок минут машина тащится обратно. Наверно, проверяли береговую линию. Не останавливаясь, красные стоп-сигналы скрываются в лесу. Вытираю лоб, выхожу поссать за угол. Можно, конечно, и в биде, но фиг знает, сколько нам тут еще сидеть.

Дождь льет, по бетонному полу нашей хаты плывет лужа. Изя спит в мокром ворохе тряпок, отрубился, ему похуй — даже разделся. Сказал, что кожа горит, жарко. Я — на толчке, наоборот, мерзну, как-то скрутился, уперся мордой в бачок. Он совсем не холодный, из какого-то пластика. Внутри что-то капает, кап, кап.

Опять вспоминаю подруг. В жарком, плавящемся на солнце Минске меня никто не ждет. Хотя? Может, Женьке позвонить, из БНТУ? Но это — когда приеду, а пока… Выбраться бы из этой жопы.

Кажется, в башке играет какой-то марш. Пам, па-пара-пара-пам! Пам! Мотаю головой, вслушиваюсь в дождь. Ничего. Блин, крыша едет. Пять утра. Какие, на хрен, марши в лесу. Хотя, может, и Муссолини тут бывал, в этой Пизе. Не зря же бункера строили… Катька сука… Надо у нее прощения попросить… Мысли бессвязные, путаются. Трусь щекой о бачок, вроде становится легче.     

Утром я одуревший, кости ноют. Изе не фига не лучше, температура у него, наверно. Майку одеть не может, шкура болит.

Выбрались из будки в лес, на сухое место. Бля, сутки просидеть на очке. Сушимся, я кое-как повесил шмотки. Жрать хочется страшно, а нету. Хмуро съедаем империалистическую шоколадку, запиваем кислым вином. Солнце жарит, но на берег стремно соваться — вдруг опять машина прикатит.

 — Ты куда?

 — На обрыв, посерить, — говорю Изе.

Берег надвое рассекает река-канал, впадающая в море. Выхожу из леса к речке, устраиваюсь на пригорке. Краем глаза замечаю движение на противоположном берегу. Бля!

Два мужика, неторопливо, переговариваясь, идут на волнорез. Один в форме. Подбираю брюки, ныряю обратно в лес. Вашу мать! Еще один замер, упер руки в бока, смотрит на наш берег. Увидел что?

 — Изя, пиздец! Они тот берег прочесывают!

Уходим глубже в лес, в сплетения эвкалиптов. Эти елки растут как попало, в самых разных направлениях, стелются над землей. Замерли, слушаем каждый звук.

Речь долетает уже с нашего берега. Только бы будку не проверили, там все вещи остались. И паспорта.

 — Ком до пана полицая, — шепчет Изя.

Правда, на фильмы про партизан это мало похоже. Я скорее чувствую себя зэком, смотавшим с колонии-поселения под Заславлем, которого ищет доблестная белорусская милиция.

 — Тише!

Треск, неясный шорох веток. Кабан? Или мусор-виджиланте? Гребется в нашу сторону…

Прячемся в яму. На дне — прелые ветки, желтый ковер из иголок. Чтобы нас запалить, надо подойти вплотную. Сидим, еле дышим. Голоса бродят вокруг, то приближаются, то отдаляются.

 — Эти суки, наверно, кильку нашли. Банки пустые.

 — Мало ли хлама на берегу. Не найдут.

Изе опять плохо, шкура горит. Кое-где на спине уже вылезли красные волдыри, налились водой. По моим штанам ползает муравей: здесь они здоровенные, черные, правда, не кусаются.

 — Давай в картишки, что ли?

Два голодных, оборванных белоруса в итальянской Беловежской пуще (по совместительству резиденции Джорджо Наполитано) играют в подкидного. Липкие мятые карты ложатся на толстый ковер из хвои. Вокруг бродят сотрудники заповедника или милиция, ищут хозяев банок из-под кильки. А палатка, паспорта и деньги спрятаны в толчке среди леса — если наше добро найдут, ничего не останется, как сдаться.

Я уже одурел от карт. Темнеет. Наконец далекими точками среди веток проплывают стоп-сигналы, уже знакомый «каблук» уходит по дороге прочь.

 — Не, Изя, я в этой дурке сидеть больше не могу. Ночью надо уходить.

Изя сожрал таблеток пять анальгина, чтобы нацепить рюкзак на спаленные плечи. Остатки бухла пришлось бросить — понимаю, что даже допить не смогу, целый день ничего не ел, вырублюсь. Время около полуночи, бредем по обочине шоссе через лес. Бетонка пустая, в лесу рычат рыси, ломают ветки кабаны, крякают какие-то ссаные утки.

***

Президентская вилла горит огнями. На траве, под окнами, разбиты палатки-шатры, в шатрах жрут, пьют. Народу тьма. К вилле подъезжают машины, потом быстро отчаливают. Два часа ночи — и такой аншлаг. Бля, попали.

Прячемся на помойке возле дороги, за рядом железных баков. Изя сполз в грязь, хрипло дышит — ему, видно, хочется выть от боли — рюкзак ободрал плечи, никакой анальгин не помогает. Сверху накрапывает мелкий дождик.  

Дорога к ипподрому делает поворот-кольцо, по этой дуге и подъезжают машины. Надо пробежать метров триста открытого пространства, а потом начинаются спасительные кусты. И забор возле КПП.

Пригибаясь, страшно медленно, усталые, трухаем по асфальту. «Только б не машина навстречу, только б не машина», — мысль сверлит череп. Мы уже плетемся мимо кустов, я чуть успокоился — и тут из-за поворота, на скорости, к нам выскакивают фары.

Молча падаю на обочину, заталкиваю сумку под дерево, вжимаюсь в землю. Изя мешком повалился с другой стороны дороги. Впрочем, ему лучше — он на внутренней стороне дуги, свет фар по нему почти не пройдется.

Машина сбавляет ход, медленно прокатывает мимо. В свете фар, из-за дерева торчит мой худой грязный локоть, разбираю каждую волосинку. Поздно! Двигаться нельзя. Машина как-то неуверенно проезжает. Бля, надо рвать, чтобы на пост не сообщили…

 — Изя! Изя, блядь!

Из кустов напротив долетает только глухой стон. Изя свалился в какие-то колючки, те обвили его, будто змеи, впились в обгорелую кожу. Бедный Изя может только шевелить башкой.

 — Помоги…

Распутываю дружка, колючки больно впиваются в ладони. Перетаскиваю Изю на свою сторону дороги, укладываю в мокрую траву. Едет еще одна машина, быстро проскакивает в обратном направлении, под шлагбаум.

Отдыхаем, со свистом втягиваем воздух. Еще немного: надо по раскисшей конской дороге с ипподрома выйти к забору, где мы перелезали, обойти КПП. Правда, дорога залита водой, превратилась в болото.

 — Чего это там?

На проходной строится колонна машин. Фиг пойми, то ли красные стоп-сигналы, то ли мигалки – из-за кустов не разберешь. Дружно стартуют, в реве моторов вылетают из заповедника. Считаем: одна, три… девять машин. Все легковые — уносятся по страде.

 — Давай, не хуй ждать. Самых главных вроде вывезли.

В грязных лужах отражаются звезды. Брюки замараны по колено, пробираемся по размокшей глине. С КПП призрачно светит синий фонарь.

 — Бля, кабан!

Перед воротами замерла хрюша, повернула рыло в нашу сторону. Смотрит. Надо ее шугануть?

Изя делает шаг вперед, кабан срывается с места, шуршит в кустах, плюхается в какую-то лужу и начинает рохкать, плескать водой. Все это он проделывает страшно громко.

 — Ебаная свинья!!! Она нас сейчас запалит!

Нервы на пределе — подсаживаю Изю на забор, переваливаю сумки, лезу сам — ворота глухо лязгают. Собираем манатки в грязи, пригибаясь, шаркаем по обочине прочь, из адского места. Фонари на КПП мертво и синюшно горят в ночи, бросают кривые тени.

Выходим к знакомой опоре ЛЭП, падаем на траву без сил. Изя хрипит, вырубается. Я лежу, пытаюсь что-то мучительно вспомнить. А! Чипсы! Где-то здесь выбросили, невкусные были. На коленях ползаю по поляне, ищу белый пакет. Что-то шуршит под рукой — запускаю пальцы внутрь — все размокло, слиплось от росы и дождя. Достаю жирный ком, жадно глотаю, давлюсь. Чипсы расползаются на зубах, будто мокрую тряпку жуешь. Вкус все тот же, как бумага. 

Я знаю: утром в кювете опять будут скакать лошади, а в седлах будут болтаться итальянцы в шлемах и кожаных сапогах. Будут развлекаться, гестаповцы. Ебаные кони. Ебаные карабинеры. Ебаная Италия.

Ночью не сплю, в животе урчит от голода. Вспомнилось детство, озеро в Колодищах за колхозными коровниками.
 — Хочешь посмотреть, как кони ссут? — говорил дядька и брал меня, малого, с собой.
Кони заходили по брюхо и ударяли тугой желтой струей в мутную воду.
Изя дрых тихонько, а я лежал на мокрой траве. Звезды над заповедником почему-то были блеклые, как над Беларусью.
 
У рубрыцы "Прэпарацыя" тры крытыкі выказваюцца пра адзін твор, не ведаючы хто аўтар. Ягонае імя мы назавем у наступным выпуску. 
 
Гэтае апавяданне напісаў малады празаік Андрэй Лазуткін 



0
Адзнака крытыкаў 0
5,0
5
1
Адзнака чытачоў 1
Рэцэнзіі
“Хочаш паглядзець, як коні сцуць?” — калі вас не спыніў гэты радок, можаце чытаць далей… Ацаніць “Італьянскія...
Класнае апавяданьне, з пачуцьцём гумару, напісанае лёгка і дасьціпна. Сама назва — “Італійскія вакацыі” — непазьбежна...
Апавяданне вельмі спадабалася! Шмат хто з маіх знаёмых, здаецца, мог такое напісаць! Калі я чытала яго, якраз паралельна дачытвала...

апошнiя водгукi

Асабіста пасля знаёмства з кнігай узнікла жаданне завесці спецыяльны дыялектны слоўнік. Мова проста выкшталцоная. Моцна ўражаны "Выспамі".

Аповесць "Удог" - першы квіток у цікавы і незвычайны свет мастацтва слова Аўтара. Здзівіла ў першую чаргу мова і стыль. Перачытваць і разважаць.

Прачытаў пасля артыкула Ціхана Ч. на "свабодзе", застаўся ў захапленні. "Палкоўніку ніхто не піша", але пра рыбу :)

усе водгукi

Каментароў няма
Зарэгіструйцеся ці ўвайдзіце, каб пакідаць каментары і ставіць адзнакі
Дадайце кнігу, каб дапамагчы нам зрабіць самы лепшы каталог літаратуры ў байнэце